Приглашаем посетить сайт

Тернбулл Эндрю: Скотт Фицджеральд

Глава: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17

Сокращенный перевод на русский язык,
Е. Логинова и Г. Логиновой, 1981.
 

Глава I

Это повествование мы начнем с Макквиланов, ибо они находились у его истоков.

В 1843 году мальчуган девяти лет по имени Филип Фрэнсис Макквилан вместе с родителями перебрался в Америку из ирландского графства Фермана. Семья осела в местечке Галина н штате Иллинойс. След родителей со временем затерялся, но имя приказчика магазина готового платья Филипа Фрэнсиса Макквилана, или ФФ — инициалы, под которыми он стал известен появляется в справочниках Галины за 1954-53 годы. В 1857 году двадцати трех лет от роду он перебирается в быстро пускавший корни городишко Септ-Пол, столицу создававшегося тогда штата Миннесота, который стремительно превращался в крупный торговый центр всего Северо-Запада. Макквилан вознесся на волне катившегося бума и застал то время, когда Септ-Пол начал уже приобретать черты солидного города. Однако в ту пору когда он только поселился в нем, улицы здесь еще не замостили, индейцы встречались на каждом шагу, и сам воздух был пропитан острым запахом кож, вывешенных в витринах магазинов.

Макквилан устроился клерком в бакалейную лавку, спустя два года открыл собственную торговлю в небольшом одноэтажном деревянном домишке. В 1860 году он женился на Луизе Аллен, девушке, которую любил. Дела шли в гору, и вскоре, став посредником-оптовиком, Филип переехал в более просторное помещение. В 1869 году он перебирается на новое место и, наконец, в 1872-м переселяется еще раз — теперь в построенный по его проекту четырехэтажный дом с магазином и складом внизу, одно из самых крупных зданий в городе. К этому времени Макквилан начал сдавать — брайтова болезнь давала себя знать. В 1877 году в возрасте сорока трех лет он покинул этот свет, оставив состояние, оценивавшееся в 266289 долларов 49 центов, и дело с ежегодным миллионным торговым оборотом.

Так завершилась карьера, которую в некрологах называли «воплощенной в жизнь мечтой, ибо в течение каких-нибудь двадцати лет Макквилан, благодаря исключительно собственным усилиям, поднялся от заурядного торговца до одного из самых могущественных коммерсантов страны». Тридцать девять магазинов прекратили работу в день его погребения. На похороны прибыли «ведущие деловые люди Сент-Пола, адвокаты, учителя, представители всех слоев населения», а также воспитанники детского приюта, «который не имел более щедрого покровителя, чем Макквилан». Церковь не могла вместить всех желающих присутствовать на траурном богослужении, а за гробом следовало более ста карет, что «сделало процессию одной из самых импозантных, какие когда либо видел город».

Успешная карьера Макквилана, дедушки по матери, не в малой степени определила материальное благополучие Фицджеральда, как и его положение в обществе. Это была база, на которую он мог опереться. Для ребенка, выросшего на Сродном Западе, это обстоятельство имело большее значение, нежели его происхождение по отцовской линии, восходившее к старинному именитому роду из Мэриленда.

От деда Макквилана Скотт унаследовал благородное честолюбие и привычку полагаться только на собственные силы. В Фицджеральде, который испытывал глубокое уважение к людям, заработавшим все своим собственным горбом, почти не было ничего от праздного человека и ни грана от нахлебника или прощелыги.

За несколько лет до своей смерти ФФ построил для семьи жилой дом в нижней части города, старом (ныне деловом) районе Сент-Пола. Подобно многим домам того периода, он имел башенку, по в отличие от них дорожка к нему была выложена ракушками и окаймлена крупными морскими раковинами — деталь, навсегда очаровавшая Фицджеральда: недаром он и последствии много раз рассказывал об этом своей дочери. В этом гнездышке среди комфорта, но отнюдь не роскоши, вдова ФФ воспитала пятерых детей, из которых старшая дочь — мать Фицджеральда — родилась в 1860 году, а младшая — в 1877-м, уже после смерти отца. Бабушка Фицджеральда, Луиза Макквилан, осталась в памяти как тихое домашнее существо, неизменно одетое в безупречного покроя черное шелковое платье, какие носили в ту пору дамы. После семьи церковь была ее главным пристанищем. Каждые два-три года она совершала паломничество со всеми детьми в Европу (мать Фицджеральда до замужества побывала на континенте четыре раза). Утверждали, что бабушка пересекала океан прежде всего, чтобы поклониться римскому папе. Детям эти путешествия пошли па пользу. В те годы поездка за границу означала довольно длительное пребывание в какой-либо стране. «Пилигримы» селились, где хотели, изучали местный язык и привозили домой objets d'art — наподобие той копии Сикстинской мадонны, что висела в прихожей Макквиланов.

В Сент-Поле 80-х годов Макквиланы слыли добропорядочной католической семьей, занимавшей, на языке снобов, «весьма недурное положение». Ведь ФФ являлся оптовым посредником, не просто торговцем, а это занятие считалось солидным делом. Старший сын, Аллен, получивший образование в Стоунихерсте, прекрасный танцор принадлежал к клубу «Котильон», куда доступ был открыт далеко ни всем, дочь Арабелла как-то даже удостоилась чести выступать в роли подружки новобрачной на свадьбе Клары Хилл, отпрыска железнодорожного магната Дж. Дж. Хилла. Но в целом Макквиланы не задавали тона в обществе, и дети унаследовали непрактичность матери, которая вовсе не прилагала усилий, чтобы устроить их жизнь.

Мать Фицджеральда, Мэри, или Молли, как звали ее дома, обладала романтическим характером, но неромантической внешностью. В уголках ее широкого, забавного рта, который кто-то сравнил с горлышком старого кувшинчика, казалось, навсегда застыло изумление. Округлое лицо имело несколько плоские черты. Её серо-зеленые глаза, на удивление блеклые под темными тяжеловатыми бровями, перешли к сыну. Но если на его лице они были прекрасны, то на ее выглядели неестественными. Она много читала: современные романы, биографии — все, что попадалось под руку, не удосуживаясь при этом переварить прочитанное. Не столь застенчивая, как сестры, она горела желанием выйти замуж, но мужчинам она нравилась меньше, чем они ей. Что-то вспыхнуло между нею и одним армейским офицером, но необъяснимо угасло, и на пороге тридцати, не имея иных претендентов, она решила связать свою судьбу с Эдвардом Фицджеральдом, который состоял в ее поклонниках уже несколько лет.

Эдвард Фицджеральд родился в 1853 году в местечке Гленмари, недалеко от Роквилла, в округе Монтгомери штата Мэриленд. Мало что известно о его отце, Майкле Фицджеральде, который умер, когда сыну едва минуло два года. Мать Эдварда, Сесилия Аштон Скотт, происходила из мэрилендской семьи, предки которой были видными деятелями в законодательных органах колоний и членами губернаторских советов. Прапрадед Эдварда Фицджеральда приходился братом Фрэнсису Скотту Ки, а его двоюродный брат — зятем госпоже Сюратт, повешенной за соучастие в покушении на Линкольна. Когда Скотт Фицджеральд стал знаменитым, его родители высказали пожелание, чтобы он написал книгу, в которой бы оправдал госпожу Сюратт, но Скотт ответил, что она была или виновна, или глупа и что в любом случае его эта тема не интересует.

Жители Роквилла, хотя и находились в течение почти всей Гражданской войны на территории, контролируемой северянами, душой были на стороне Юга. Девятилетним мальчиком Эдвард Фицджеральд уже переправлял на лодке через реку лазутчиков-конфедератов, а однажды весь день, просидел на заборе, наблюдая, как батальоны Эрли устремились к последнем броске на Вашингтон.

Гражданская война — самое яркое событие его юности, а может быть, и всей жизни. В начале 70-х годов, после завершения образовании, — он проучился три года в университете Джорджтауна — Эдвард отправился на Запад и поисках фортуны, которая оказалась к нему не столь благосклонной, как к ФФ Макквилану. В течение некоторого времени он работал в Чикаго, после чего перебрался в Сент-Пол, где в конце 80-х годов стал управляющим «Америкен раттен энд уиллоу уоркс» — предприятия но производству плетеной мебели.

Уготованную Эдварду Фицджеральду судьбу неудачника отнюдь нельзя было предсказать в ту пору, когда он женился. Что-то выделяло из толпы этого маленького, щегольски одетого человека с бородкой клинышком, прямой осанкой, неторопливой походкой, обходительными, порой даже очаровательными манерами. Его внешность была привлекательной, даже слишком, — еще один мазок природы, и она стала бы приторной. Кто бы мог подумать, что эта красиво слепленная голова, изысканно отточенный профиль служат прикрытием скуки и ограниченности? В довершение всего Эдварду Фицджеральду недоставало жизненной силы. Как позднее заметил его сын, Эдвард вышел из «старого, одряхлевшего рода». В нем поселилась южная вялость или размягченность, а возможно, и просто утомление, и это не позволяло ему приноровиться к кипучему ритму Среднего Запада.

После свадьбы в феврале 1890 года Эдвард и Молли отправились в свой медовый месяц — в Европу. Из Ниццы Эдвард писал домой: «Мне выпало большое счастье, что досталась такая жена; чтобы ее полностью оценить, её надо поближе узнать». Молли вторила ему со свойственным ей романтическим пылом: «Сегодня вечером мы совершили чудесную прогулку. Ницца, как ты знаешь, расположена на самом берегу Средиземного моря. Луна светила так ярко, и вода отдавала такой голубизной, что лучшей ночи для людей в нашем положении не пожелаешь. Если ты когда-нибудь женишься, Джон (брат Эдварда. – Э. Т.) После свадьбы в феврале 1890 года Эдвард и Молли отправились в свой медовый месяц — в Европу. Из Ниццы Эдвард писал домой: «Мне выпало большое счастье, что досталась такая жена; чтобы ее полностью оценить, се надо поближе узнать». Молли вторила ему со свойственным ей романтическим пылом: «Сегодня вечером мы совершили чудесную прогулку. Ницца, как ты знаешь, расположена на самом берегу Средиземного моря. Луна светила так ярко, и вода отдавала такой голубизной, что лучшей ночи для людей в нашем положении не пожелаешь. Если ты когда-нибудь женишься, Джон, и захочешь, славно, нет, прелестно провести время, приезжай в Европу и остановись на недельку в Ницце. Мы с Тедом здесь очаровательно отдохнули, и, что бы ни случилось в будущем, этот период останется самым безоблачным мгновением в нашей жизни, о котором будет всегда приятно вспоминать».

Но уже очень скоро на Фицджеральдов обрушились беды. Два их первых ребенка, девочки, умерли от свирепствовавшей в то время эпидемии. «Иногда я задаю себе вопрос: «Вернется ли когда-нибудь ко мне любовь к жизни? — искал сочувствия Эдвард у матери. — Возможно, что вернется, но острое ощущение радости утрачено навсегда». Молли ничем не выдавала своей скорби. Она никогда не говорила об умерших детях и годы спустя, но Скотт ощущал последствия этой утраты и связывал их со своей писательской судьбой. «За три месяца до моего рождения, — вспоминал он, — мать потеряла двух детей. Именно это горе явилось моим первым ощущением жизни, хотя я и не могу сказать точно, каким образом оно ко мне пришло. Мне кажется, что тогда и зародился во мне писатель».

Нет ничего удивительного в том, что Молли самозабвенно пестовала свое чадо, которое появилось на свет после столь тяжелых испытаний.

Фрэнсис Скотт Ки Фицджеральд родился в 3 часа. 40 минут пополудни 24 сентября 1896 года в доме 481 по авеню Лорел. Это был довольно крупный малыш около пяти килограммов. Первую запись о его жизни мы находим в дневнике матери за 6 октября 1896 года: «Госпожа Ноултон (няня. — Э. Т,) вынесла маленького Скотти подышать на улицу на несколько минут. Во время прогулки он посетил самые значительные места в округе — магазины «Ламберт» и «Кейнс». Свое первое слово «дай», как это следует из дневника, он произнес 6 июля 1897 года, а самым ранним его «перлом» было: «Мама, когда я стану большим, можно мне будет иметь все, что мне не положено?»

Скотту исполнилось полтора года, когда предприятие отца прогорело, и Фицджеральды переехали на Восток, в Буффало, где Эдвард Фицджеральд устроился коммивояжером от фирмы «Проктор энд Гэмбл». В 1901 году они перебираются и Сиракузы, а два года спустя возвращаются в Буффало. События этих ранних лет Скотт Фицджеральд позднее свел воедино в дневнике, изложив их помесячно. В нем почерком, по его собственным словам, ни на чей не похожим, засвидетельствовано то, что происходило с ним с первого по седьмой год жизни…

Запись от сентября 1903 года: «…Он отправился в Буффало, наверное, потому, что там у него оставался черный спаниель по кличке Великолепный Джо и велосипед, правда, девчачий. Его поместили в школу при монастыре Святого ангела с условием, что он будет проводить там лишь половину дня, причем любую по выбору. Он жил в доме 29 в квартале Ирвинг-Плейс…»

В Ирвинг-Плейсе Фицджеральд провел последующие два года. Это был квартал с улицами-аллеями — тихая, укромная теплица, будто специально созданная для взращивания поэтов. Дети играли в мяч в легкой тени деревьев или стремглав гоняли на самокатах вниз по улице — одной из тех, где булыжник уже заменили асфальтом. По соседству с Фицджеральдами жил мальчик по имени Тед Китинг. Когда приходила весна и детям не хватало дня, чтобы растратить накопившуюся энергию, Тед и Скотт отправлялись спать, обвязав большой палец ноги тесемкой и выбросив конец ее за окно. Тот, кто первым вставал на следующее утро, бежал к окну и дергал за тесемку.

Но все же лучшим другом Скотта — из-за их общей привязанности к театру — стал Гамильтон Венде. Семья Гамильтона была знакома с Фарнамами. Дастин Фарнам, прославившийся позднее как звезда вестернов, вместе с братом Вильямом играл в летнем театре Буффало. Каждую субботу Гамильтон доставал два бесплатных билета в театр «Тэк» и один из них всегда приберегал для Скотта. Опершись локтями на колени и подперев ладонями подбородок, Скотт не отрывал глаз от сцены. После спектакля он вместе с Гамильтоном спешил домой, чтобы разыграть только что увиденное. Скотт обладал поразительной памятью: он мог без запинки повторить длинные отрывки из прослушанного диалога. Природа наделила его также актерскими способностями: напялив на голову наволочку и обвязав шею шарфом матери, он перевоплощался то в турка, то в пирата, то в галантного кавалера. Реквизит Гамильтона состоял из алюминиевого меча и пары ковбойских шляп а ля Тедди Рузвельт. С этим нехитрым гардеробом и с натянутой на бечевку простыней они устраивали представления для детей округи, не забывая при этом взимать плату за вход.

Венде считал Скотта добрым, предупредительным, веселым и покладистым другом. Они расходились лишь в вопросах о спорте. После занятий в школе Венде тянуло играть в бейсбол или регби, в то время как Скотт хотел чтобы Венде отправился с ним в публичную библиотеку. Домашний ребенок, Фицджеральд сторонился физических упражнений. Однако слова «маменькин сынок» были бы слишком резкими для него. «Кажется, в это время, — пишет Скотт в своем дневнике, — он разбил нос какому-то мальчишке и убежал из школы, придумав дома в оправдание какую-то отговорку».

Молли редко вмешивалась в дела сына, хотя и вынашивало честолюбивые планы относительно его будущего. Если он с Гамильтоном отправлялся куда-нибудь в гости, она наказывала ему не слишком-то прилипать к Гамильтону, а вращаться среди других детей. Она неоднократно отводила Гамильтона в сторону и доверительно сообщала ому, что Скотт — потомок знаменитого Фрэнсиса Скотта Ки. В отношении одежды сына Молли была столь же щепетильна, как небрежна к своей собственной. Родителей других детей вполне устраивало местное отделение магазина верхнего платья «Браунинг Кинг». Костюмы же Скотта фирмы «Итон» выглядели гораздо элегантнее. Можно было подумать, что их присылали по почте из фешенебельного нью-йоркского «Де Пинна». Если другие дети носили обычные галстуки, завязанные свободным узлом с двумя длинными концами, то Скотт щеголял в шелковых галстуках разных оттенков, в зависимости от цвета рубашек «Итон», причем вывязывались они спереди бантом.

В сентябре 1905 года, когда Скотту исполнилось девять, Фицджеральды переехали в дом 71 на авеню Хайленд. Непоседа Молли вечно оправдывала переезд в соседний квартал или через несколько кварталов одной ей ведомыми преимуществами. В данном случае семья переселилась в более респектабельный район, и Скотт в отличие от родителей, которые так и не сумели пустить глубоких корней в Буффало и потому не имели близких знакомых, быстро завел новых друзей. Многим обитателям Хайленда жизнь Фицджеральдов в деревянном домике с башенкой-светелкой, похожей на шляпку колдуньи, казалась замкнутой и таинственной. Может быть, догадываясь об этом, Скотт предпочитал чаще играть с друзьями в их домах, нежели в своем собственном.

Он много раз бывал у Пауэллов, в доме напротив. Здесь на веранде всегда толпилась молодежь. В разговорах со старшими детьми Скотт поражал богатством своего языка и способностью оценивать людей. В отличие от своих собеседников, которые имели самое смутное представление о собственном будущем, он четко представлял себе свой дальнейший путь. Он знал, например, что пойдет учиться в Принстон: на его parti pris повлиял концерт хора Принстона, во время которого его буквально до слез тронула песня о болеутоляющей микстуре.

В этот период он выглядел хрупким, милым подростком со светлыми, расчесанными на прямой пробор волосами и большими светящимися глазами, которые приобретали то серый, то зеленоватый, то голубой оттенок. Он любил подтрунивать над другими, но не обижался, если то же самое проделывали с ним. В нем рано пробудились признаки индивидуальности. Однажды он заработал от родителей подзатыльник за то, что счел смешным кланяться каждому встречному. В другой раз в католической школе госпожи Нардин, куда он перекочевал из монастыря Святого ангела, он уперся на уроке, что Мехико-Сити не является столицей Центральной Америки. Эту тяжбу с учительницей он позднее описал в одном из своих рассказов:

«Итак, столицей Америки является Вашингтон, — изрекла мисс Коул, — столицей Канады — Оттава, а столицей Центральной Америки…

— Мехико-Сити, — отважился кто-то.

— Такой нет, — с отсутствующим видом произнес Теренс.

— Но она же должна иметь столицу, — вперившись в карту, произнесла мисс Коул.

— Что поделаешь, если ее там нет.

— Перестань возражать, Теренс. Запишите, столицей Центральной Америки является Мехико-Сити. А теперь перейдем к Южной Америке.

Теренс засопел.

— Зачем же нас учить тому, что неверно, — пробормотал он.

Десять минут спустя, слегка испуганный, он стоял в кабинете директора школы, где все силы несправедливости в некотором замешательстве ополчились против него».

Фицджеральд был строптивым учеником, он любил читать то, что ому нравилось. «Первая же прочитанная мной книга, — вспоминал он, стала одним из самых больших откровений в моей жизни. Ею оказалась всего лишь книжечка для детей, но она всколыхнула во мне самые грустные и щемящие чувства. С тех пор она ни разу не попадалась мне на глаза. В ней рассказывалось о борьбе таких крупных животных, как слон, с малыми зверями, подобными Лису, которые выиграли первую битву, но в конце концов слоны, львы и тигры одолели их. Автор стоял на стороне сильнейших, но все мои симпатии я отдавал маленьким существам. Иногда я задумываюсь: неужели уже тогда я ощущал подминающую силу влиятельных, всеми почитаемых людей? Даже сейчас, когда я подумаю о бедном предводителе — Лисе, у меня навертываются на глаза слезы. С тех пор Лис в моем представлении каким-то образом олицетворяет беззащитность».

С этого скромного начала вкус Фицджеральда постепенно развивается, он читает все — от «Шотландских вождей», «Айвенго» и серии Хенти до издаваемых в тисненых тканевых обложках «Налетов с Морганом» и «Вашингтона на Западе», которые он не мог взять в руки без трепета. В нем начинает проступать и литературный снобизм — он предпочитает «Святого Николаса» «Спутнику юноши». Он и сам пытается писать историю Соединенных Штатов, но не переваливает дальше битвы у Банкер-Хилла. За этой попыткой следует детективный рассказ об ожерелье, спрятанном в потайном лазе в полу, прикрытом ковром. Подражая «Айвенго», маленький Скотт пишет повесть «Илаво» и наконец берется за «знаменитое эссе о Джордже Вашингтоне и святом Игнатии». Отец читал ему «Ворона» и «Колокола» Эдгара По, «Шильонского узника» Байрона. Таинственность прочитанного находила отклик в его душе, и по дороге на Ниагарский водопад он слышал «в сумерках чарующие голоса».

Были и другие путешествия — в Чаутаука, Кетскил, Лейк-Плэсид. Он побывал в детском лагере «Четэм» в местечке Ориллия в провинции Онтарио, где «купался, ловил, чистил и ел рыбу, катался на лодках, играл в бейсбол и был чертовски непопулярен среди ребят. Его память сохранила их имена — Уайтхаус, Олден, Пенни, Блок, Блэйр… Он помнил, как святой отец Апхем пел «Вот вернется кот», дорогу, усыпанную опилками, фотокамеру, мутные фотографии, которые получались у него, библиотеку лагеря, исполнявшиеся хором песни, соревнования по «фехтованию», когда стоящие в каноэ «противники» старались опрокинуть друг друга в воду длинными жердями с насаженными на концы подушками, греблю, которой обучал их Апхем».

По возвращении домой Фицджеральд стал проявлять больше интереса к занятиям спортом. Во время соревнований по баскетболу «он буквально влюбился в темноволосого юношу, который играл с меланхолическим пренебрежением». В команде регбистов с его улицы, известной под названием «Юные американцы», он «выступал в роли защитника, или стоппера, и, как всегда, глупо дрейфил». Родители подарили ему роликовые коньки, которые оказались слишком замысловатыми, чтобы научиться на них кататься. Постепенно он мужал, но в нем оставалось и что-то чистое, хрупкое, к чему не прилипала грубость и вульгарность. Один из друзей по команде вспоминал, как отец Скотта, этот истый джентльмен с тихим голосом, предлагал пари: пять долларов тому, кто услышит хоть одно бранное слово из уст его сына. Для расплаты Скотт избирал изысканные способы. Однажды, когда старший по возрасту подросток нечестным путем обыграл его в кольца, Скотт пошел домой и, вернувшись через некоторое время, стал повторять фразу, которую никто не мог понять. Оказалось, в переводе с латыни она означала «ты — король жуликов-кольцеметателей».

Вскоре в его жизнь вошли девушки. Он стал звездой в танцевальном классе господина Ван Арнама, где наряду с премудростями вальса и падекатра обучали также хорошим манерам, поклонам и книксенам и где юноши танцевали с платочками в правой руке, чтобы не запачкать платья девушек. Скотт носил черный костюм, потому что синий, как утверждал отец, «ординарен», и был единственным учеником, ходившим в лакированных бальных туфлях.

Его любовь к Китти Вильямс проснулась, когда он избрал ее сваей партнершей для мазурки. «На следующий день, — писал Фицджеральд в дневнике, который держал под замком в сундуке под кроватью, — она призналась Мари Лоц, а та передала это Дороти Нокс, которая, в свою очередь, поделилась этим с Эрлом, что я был у нее на третьем месте среди выбранных ею поклонников. Не помню, кто занимал первое место, но второе принадлежало Эрлу. Поскольку я находился полностью во власти её чар, я решил во что бы то ни стало передвинуться на первое. Кульминационный момент наступил на вечеринке, где мы играли н «испорченный телефон», в «садовника», «бутылочку» и другие глупые, но забавные детские игры. Невозможно сосчитать, сколько раз я поцеловал в тот вечер Китти. Когда мы расходились по домам, я прочно обеспечил себе заветное первое место, которое удерживал вплоть до окончания занятий танцами весной, когда я уступил его своему сопернику Джонни Гаунсу… На Рождество я купил двухкилограммовую коробку конфет и направился с ней в ее дом. К моему большому удивлению, дверь открыла Китти. От смущения я чуть не упал в обморок. Наконец я протянул ей коробку и, запинаясь, промямлил: «Пе-пе-передайте это К-Китти» — и, повернувшись, стремглав бросился домой».

Между том дела Эдварда Фицджеральда шли все хуже и хуже. Как коммивояжеру ему приходилось посещать много клиентов. Находившись за день, он возвращался домой измочаленным.

Его увольнение компанией «Проктер энд Гэмбл» в марте 1908 года глубоко ранило маленького Скотта.

«Однажды в полдень, — вспоминал Фицджеральд много лет спустя, — раздался телефонный звонок, и мать подняла трубку. Я не понял, что она сказала, но почувствовал, что нас постигло несчастье. За несколько минут до этого мать дала мне двадцать пять центов на бассейн. Я вернул деньги матери, зная, что произошло что-то ужасное и что сейчас ей придется экономить.

Затем, опустившись на колени, я стал молиться. «Милостивый боже, — взывал я к всевышнему, — не допусти, чтобы мы оказались в доме для бедных». Через некоторое время вернулся отец. Я оказался прав: он потерял место.

В то утро он ушел на работу сравнительно молодым человеком, полным сил и веры. Вечером же он вернулся домой совсем сломленным стариком. В нем угас жизненный импульс, и его благородные идеалы рассыпались в прах. До конца дней своих он так и остался неудачником.

И еще я помню другую деталь. Когда отец пришел домой; мать подтолкнула меня к нему: «Скотт, скажи что-нибудь папе».

Не зная, что бы тут придумать, я подошел и спросил: «Пан, как ты думаешь, кто будет следующим президентом?» Он не отрываясь смотрел в окно. На лице его не дрогнул ни один мускул. Затем он ответил: «Я думаю, Тафт».

Этот удар оказался одновременно и горем, и толчком к действию. Фицджеральд любил отца и всегда дорожил теплившимся чувством общности, которое связывало их. Он восхищался вкусом отца, его воспитанностью, прекрасными манерами, которые значили больше, чем воспитанность, и могли, как знал Фицджеральд, быть лишь проявлением его добросердечия. Но Скотта снедало честолюбие, и сознание того, что в каком-то смысле он теперь главный мужчина в семье и что именно от него ожидают больших свершений, подстегивало его.

В то лето Фицджеральды вернулись в Сент-Пол, где был вложен их основной капитал.

Глава: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17

© 2000- NIV